Рубинштейн Лев Михайлович
1912-2002 гг.

профессор кафедры отечественной и зарубежной культуры

Домбайский альплагерь политехников в 1936 году

Впервые опубликовано под названием «Секции альпинизма-60!» в газете «Политехник», N25, 9 декабря 1995г.

Главой дела стал Анатолий Саулович Кельзон, занимавший должность проректора института по учебной части. Тридцатилетний доцент, суперактивный и архивлиятельный деятель. У него под рукой уже была группа из нескольких преподавателей и студентов, так что я прибился к ним по этой статье.

Главнокомандующий Кельзон проявил необычайный организаторский талант. Нанял портного, организовал при институте кузнечный цех, в котором стали ковать кошки и ледорубы, столяры делали из ясеня древки к ним. Портной стал шить куртки и штаны из шинельного сукна. На фабрике «Канат» выполнялся заказ на веревку из сезальской и манильской пеньки. К маю месяцу портной уже сшил тридцать костюмов и стал шить cпальные мешки из парашютного шелка и пуха, добытого из пуховых одеял на фабрике «Пух-Перо». Отдел снабжения института и главный бухгалтер, забросив свои основные дела, стали работать на альпинистов - читай на Кельзона. Завод «Ильич» делал нам карабины и скальные крючья, другой завод, кажется, Металлический, делал ледовые. Какая-то военная мастерская сшила нам палатки для лагеря и восхождений. Один из хозяйственных деятелей уехал в Теберду, чтобы закрепить за новым лагерем участок заповедника на Домбае. Все шло, бежало, кипело! Идея невозможного так всем понравилась, что даже не участвующие в ней старались помочь. Денег выделено было столько, что хватило на оборудование, проезд, питание участников лагеря и даже на отдых в Сухуми после месячного пребывания в Домбае. В общем, институт стал филиалом альпинистской секции.

Мне была поручена веревка. Я торчал дни и ночи на фабрике «Канат» и к первому июля целых три грузовика этой веревки были у входа в Политехнический институт. Никто не знал, сколько ее нужно и куда ее девать. Позже этой веревкой мы снабдили все альпинистские секции нашего города, поделились с Москвой, Ростовом и Одессой. В обмен на барашков все коши карачаевцев обмотались нашей веревкой. Повязанный своей веревкой, я, однако, сдал все экзамены вовремя и на пятерки, ибо одним из требований к участнику альпинистского лагеря была отличная учеба.

И вот настал конец июня. Взрывая институтский паркет, мы примеряли и показывали себя в новом снаряжении. Продукты, закупленные в каких-то закрытых распределителях, состояли из таких деликатесов, как шоколад, говяжьи языки в желе, красная и черная икра. Шоколада, представленного в смете, как основа питания альпинистов, было столько, что я и в следующем году на него смотреть не хотел.

Прошло двадцать лет, минула война, а в среде альпинистов рассказывали сказки о райских кущах, устроенных Кельзоном для кучки друзей, назвавшихся лагерем альпинистов ЛИИ (Ленинградского индустриального института), еще никогда не видавших гор и приехавших на Домбай ухаживать за своими студентками.

Сказка ложь, зато все в ней сказка... Из тридцати ни один не был альпинистом. Только Кельзон, Великанов да мы с Колей Куриленко видели горы не на картинке и прошли через нетрудные перевалы. Но Кельзон был кудесником в действии. Он сумел внедрить идею военной полезности альпинизма, и блага просто посыпались на нас.

Нас довезли до города, называвшегося тогда Микоян-Шахар, а нынче Черкесск. Сто двадцать километров до Теберды преодолели на с трудом добытых и беспрерывно ломавшихся грузовиках. От Теберды до Домбая - двадцать шесть километров пешком, держа за хвосты вьючных лошадей, ибо путь шел по плохо пробитой в то время тропе (а ныне по ней автобусы «Икарус» разъезжаются, не замечая друг друга).

И вот мы прибыли в Домбай. Передовая группа, во главе с институтским снабженцем, уже расчистила прелестную поляну, названную позже «Поляной ЛИИ» и даже нанесенную с таким названием на карту Кавказа, установила палатки и даже соорудила нечто похожее на столовую и кухню из пихтовой щепы, изготовляемой тут же в лесу двумя местными работягами.

Подойдя к «дому», мы не смели вступить на его священную землю. Вся площадь лагеря была плотно устлана червонцами. Они лежали на земле, на камнях, на крышах палаток. Передовая группа, прыгая по островкам, специально оставленным между деньгами, переворачивала их и так была занята своим делом, что даже не заметила нашего прихода. Источником такого дивертисмента оказалась следующая трагедия. Наш снабженец Яша, как истый горец, поехал в Теберду верхом, в тебердинском банке получил наличные деньги на все наше путешествие и все приключения (и все в червонцах), уложил их в приличную сумку, привязал ее за седлом и поскакал в Домбай. По пути его встретил Аманауз (река, текущая из Домбая в Теберду), поднявшийся выше тропы, и в очередной промоине смыл у Яши сумку с деньгами, привязанную, очевидно, не по-кавказски, а по-крымски. Всю ночь бедняга искал свою сумку и только к утру прибыл в лагерь, едва удержавшись от использования оставшейся у седла веревки не по прямому её назначению. На следующий день Яша объявил приз в тысячу рублей тому, кто найдет сумку, и все жители Домбая кинулись вниз по реке. Аманауз к тому времени, насладившись своими проказами, сильно поутих, и Володя Рудаков, к обиде всех остальных и восторгу Яши, нашел сумку километрах в десяти от места происшествия, под большим кустом. Володя от приза отказался, а мы наблюдали сушку трофеев.

В лагере ЛИИ, как он стал называться, в тот же день состоялось открытие, с подъемом спортивного флага и большим костром, а также вкусным обедом из карачаевских баранов, гулявших вокруг нашей поляны.

Старшим инструктором и начальником учебной части лагеря был приглашен известный из старейших - Владимир Алексеевич Буданов. Востроносенький, как скворец, и такой же беспокойный.

Кельзон еще где-то добыл трех инструкторов-австрийцев из «Шуцбунда», бежавших от кого-то куда-то и попавших к нам в Россию и потом к нам в лагерь. Они уже с полгода болтались в Ленинграде и только едва-едва могли объясняться по-русски. Настоящим альпинистом среди них был только Франц Штайнер. Ханс Бочек к горам имел отношение лишь через жену, шившую шорты для туристов. Рудольф Билох если и бывал в горах, то не на вершинах, а в туристских кемпингах.

Однако Франц провел с ними предварительный курс, и они «назубок» знали, как вязать узлы и правила «трех точек» (основные принципы скалолазания).

С Францем мы хорошо подружились. Он стал работать столяром в Политехническом, женился на нашей хорошей девушке Вере Федоровой, поселился со мною по соседству, и мы с ним часто встречались, ездили вместе в горы, катались на горных лыжах... Но его в самом начале войны арестовали, и он пропал без следа, не только для меня, но и для жены Веры.

С Бочеком же, как в сказке братьев Гримм, все было наоборот. Он еще три года ездил на Кавказ. В сороковом году репатриировался в Австрию и в сорок третьем оказался проводником дивизии «Эдельвейс» на перевалах Кавказа, как большой знаток тех мест.

Дальнейшую историю Ханса Бочека мне рассказал Слава Никитин, инструктор альпинизма из Пятигорска, с которым мы много лет работали вместе в лагере «Алибек». Он во время войны был партизаном и воевал в Приэльбрусье. О том, что Бочек воюет у немцев, партизаны узнали вскорости. Ханс был на Кавказе человеком известным и местным жителям примелькался еще до войны. Партизаны взялись поохотиться за ним, но на какой-нибудь «мирной» тропке, вдалеке от противника. Бочек, по свойственному его характеру нахальству и беспечности, оказался прямо перед Славой. Они схватились за пистолеты и... Судя по тому, что мне об этом рассказывал живой Слава Никитин, он успел нажать на спусковой крючок быстрее.

Вот такая история! А пока все три инструктора-иностранца стали с нами, новичками, заниматься науками и практикумом альпинизма. Я попал в группу к Францу и многому у него научился.

Я прошел полный курс скальных занятий, учился бить крючья, ходить на кошках, рубить ступени, страховать на скалах и на льду, оказывать первую помощь пострадавшим и транспортировать раненых.

Наконец начались восхождения. Первый раз мы отправились всем отделением (нас у Франца было десять человек) на вершину панорамного характера - Кичи- Теберда. Буданов рассказывал о погибших альпинистах, но никого его рассказ не отвратил от занятия этой, казалось бы, жуткой и бессмысленной при этом забавой! Рассуждениям на эту тему я посвятил в дальнейшем много времени и пришел к очень простой формуле: «Если бы в горах не погибали, то никто бы туда не ходил». В противовес войне! Если бы там никто не погибал, то была бы она - гадина, веселым развлечением.

Но тогда все было под молодой здоровой радостью. Мы прошли так называемые зачетные восхождения на прелестную вершину Софруджу и заслужили значок альпиниста I ступени. Самая первая ступенька в формальном звании альпиниста.

На вершине забыт кровавый пот, сеянный на подходах, застывшие руки, разгребавшие снег без рукавиц, и замерзшие и стертые пальцы на ногах ( пока ты еще не научился шевелить ими во всем пути наверх ), остались лишь пьяный или пьянящий воздух, и я ! Я вытерпел и дошел и, красота ! Красота! Красота! Темное, иссиня-черное небо, белый-пребелый снег, черные, рыжие, красные скалы и почему-то больше любишь оставленную внизу девушку и этих парней, стоящих рядом, и радость от этого обострения чувств и благодарность за эту любовь к горе. Она была такая суровая и стала такой милой! Я люблю все горы, но особенной любовью те, на которые взошел сам.

Я вошел в элиту спортсменов лагеря. Для этого я брал на себя самый тяжелый рюкзак, приходя на бивак, не садился и не ложился отдыхать, а ставил палатку, разжигал примус, кипятил воду из снега и проявлял, как говорят альпинисты, активность на биваке, отличился в технике скалолазания, что благодаря росту 185 см, тощему весу и интересу к тренировке, получалось как-то само собой.

Так начинался альпинизм в Политехническом институте и сложилась команда, ставшая командой спортивных рекордсменов, а в 1941 году всем составом ушедшая добровольцами на войну.

E-mail адрес:

Наши друзья

Студенческий клуб СПБГПУ

Мы благодарны директору Студенческого клуба Соловьеву Игорю Александровичу за поддержку альпклуба Политехник